wool_bulb (wool_bulb) wrote,
wool_bulb
wool_bulb

Categories:

Рассказ. Сервировка имеет значение.



Дорогой Ринпоче, наконец-то я собралась написать Вам письмо, как и обещала. В тот момент, когда эту историю можно считать законченной. Я полагаю, это так, хотя все чаще и чаще меня посещают мысли, что закончится она, когда я сама окажусь там же, где мои маленькие друзья. Но, вероятно Вы скажете, что и это не конец, а только очередное начало. Видите, я прочитала Ваши книги. В любом случае, оттуда я не смогу написать Вам, поэтому сделаю это сейчас, принимая сегодня, за определенную логическую точку в этом бесконечном процессе. Я часто разговариваю с Вами мысленно, внутри своей головы. И, уже некоторое время, как Вы совершенно ясно отвечаете мне. Мне кажется, что из этих бесед, Вы и так знаете, как всё произошло, и, возможно, наблюдали процесс. Но буквы вернее, и я сажусь и пишу их. В свое письмо я вставлю отрывки из своего дневника, который, наверное, более чем я сейчас, может дать ощущение происходившего.</i>

25 августа.
Море и дюны. Валяясь среди кочек голубой травы, глядя на набегающие волны, закапывая пальцы ног в песок, а потом, вырисовывая ими узоры, можно потерять счет дням. Сегодня мы с Маськой выкладывали рисунки из отшлифованных морем палочек. А Гера построил шалаш из сухих веток, собранных в дюнах. Сверху он накрыл его обрывками рыболовных сетей и мочалками водорослей, плавающих на мелководье. Мы забрались в него, и смотрели на закат, на яркое и большое солнце, как будто мы поймали его в клетку. Хотя, на самом деле, в маленькой клеточке прятались сами мы. А когда, уже в сумерках, мы уходили с пляжа, я оглянулась на волны и поняла, что отпуск закончился. Завтра домой.

28 августа.
Только сегодня я пробую записать это странное дорожное происшествие. Мы хотели выехать домой рано, с утра. Все-таки до дома несколько сот километров. Но поддались искушению по дороге еще раз окунуться в море, пройтись, скользя пятками по поющему песку, проведать наш шалаш. Глоток, еще один глоток, каждый кажется последним. Маська кинул на прощание монетку, в набегающую на его босые ножки волну, что бы вернуться. И вот, с последними лучами солнца мы поехали от моря, от лета, домой, к надвигающейся осени и последующей за ней, как всегда очень длинной зиме. Маська сидел в детском сиденье, задумчиво наблюдая пробегающий за окном пейзаж. Мы с Герой мучили навигатор, пытаясь проложить самый краткий маршрут до дома, выгадывая то сто, то сто пятьдесят километров, срезая большие города, расположенные на центральных дорогах, через проселки и леса. И вот ночь и лес за окном. Кофе, купленный на последней заправке, уже закончился. А дальше опять только лес. Один час ночи, два часа ночи, три. Маська давно уже спит, а я смотрю на Геру. Он старается выглядеть бодрым, включил музыку громче и, подпевая себе под нос, крепко держит руль. Снаружи непроглядная темнота. Дорога, свет наших фар, иногда, мчащиеся навстречу фуры. Я бросила взгляд на экран навигатора. Впереди еще больше трехсот километров. Гера потер глаза, не доедем, надо остановиться, и поспать. Он соглашается. Но дорога узкая, извилистая, без обочины, остановиться негде. По навигатору ни одного населенного пункта на ближайшие сто километров. Мы снижаем скорость, начинаем вглядываться в темноту, в лес, подступающий со всех сторон. Гера вдруг, резко вздрагивает, чуть не заснул. Открывает окно, вдыхает холодный воздух. Потом показывает: "Смотри-ка, съезд!". Мы сворачиваем, ниже уровня дороги фары освещают просторную поляну на опушке. Я выхожу из машины, гляжу на затянутое облаками ночное небо. Где-то там, за ними, светит луна. "Уф!" - Гера глушит мотор, свет и через минуту уже крепко спит, устроившись сразу на водительском и пассажирском сиденьях. По ночам зябко, кутаясь в кофту, я сажусь рядом с Маськой. Поправляю одеяльце, он равномерно сопит из автокресла. Слушаю ровное дыхание Геры. Откидываю голову, закрываю глаза, но сон, почему-то не идет. Прижавшись щекой к обивке, я смотрю на облака, на показавшийся краешек луны. Опять закрываю глаза, но слышу голоса вдалеке. Неразборчивый разговор, кто-то что-то спрашивает, кто-то отвечает. Судя по интонациям, собеседники не довольны. Я думаю, что мы остановились у хутора и потревожили хозяев. И вот, они идут выяснять кто мы такие. Я кладу руку на карман, в нем еще остались бумажные купюры местных денег. Договоримся. Голоса приближаются, надо бы выйти им навстречу, пока они никого не разбудили. Я открываю глаза, смотрю в окно. Вокруг темнота, чуть виден силуэт леса на фоне неба. Я вглядываюсь, пытаясь различить разговаривавших людей.
В этот момент облака расступаются, и показывается полная луна. Она заглядывает в машину, светит на лес, окрашивая серебром стволы. Я чувствую, как мое дыхание перехватывает, и резко сажусь. Высокая трава на опушке раздвигается, и на поляну выходят маленькие человечки. Луна освещает их тревожные, недовольные лица. Я выдыхаю, провожу ладонями по лицу, потом выкручиваю кожу на руке: "Больно! Нет, не сплю!" Человечки, не более полуметра высотой, их много, толпа, заполняют все вокруг. И вот теперь я слышу их голоса, понимаю их разговор.
- Кусать! Кусать! Кусать! - восклицают некоторые.
- Рвать и кусать! Рвать и кусать! - вторят им другие.
Я цепенею от ужаса, опять перестаю дышать. Они подходят ближе и ближе, окружают машину. Я различаю диалоги:
- Дай, дай я откушу кусочек.
- А мне шины, дайте я съем их шины.
- Мотор! Чур, я сегодня ем мотор!
- А мне что внутри! Этих людей! Кусочек!
Я зажмуриваюсь, опять щипаю себя за руку. Открываю глаза. Они на месте, толпятся вокруг, шепчут, вскрикивают.
- Кусочек мне! Кусочек! И мне!
Я выглядываю в окно, и встречаюсь взглядом с кем-то из них.
- Погодите, давайте посмотрим, кто там внутри, - предлагает один из голосов.
Они начинают ловко, как гимнасты, взбираться друг другу на плечи. Машина облеплена маленькими телами. Заглядывают в окна, смотрят на меня, на Геру, перешептываются. Я вижу, как окно рядом с Маськой заполняется лицами, прижимающимися к стеклу щеками и крошечными ладошками. Он что-то бормочет во сне, причмокивает, поворачивается. Они разглядывают его спящее лицо, а я их. Маленькие, с кулак головы, взъерошенные патлатые волосы, взрослые черты, только глаза почему-то большие, как у детей, внимательные, глубокие. Один из них приоткрыл рот, и я вижу ряды острых как иголочки зубов.
- Там мальчик! - говорит он, оборачиваясь к остальным. По толпе пробегает шепот.
- Мальчик! Там мальчик! Там маленький мальчик!
На несколько мгновений они застывают, а потом, как будто отхлынувшая волна, скрываются в лесу. Я вижу несколько силуэтов, колышущуюся траву, луна опять прячется за облака, поляна погружается в темноту.
Меня трясет до самого рассвета, и только с первыми лучами солнца я с облегчением понимаю - они не вернутся. Выхожу из машины, обхожу вокруг. Никого, ни каких следов, может я сошла с ума? В лес уходит асфальтная дорожка, лежат бетонные плиты и столбы. Вскоре проснулся Гера, за ним Маська. Он выскочил из машины и сразу стал бегать по поляне, оказавшейся небольшой стоянкой, от травы до дороги, от въезда до столба, спрятавшегося в кустах. Я вижу на столбе большую каменную табличку. Подхожу ближе и, холодея, читаю: «Памятник-мемориал жертвам холокоста. На этом месте в 1942 году было расстреляно и захоронено 4000 детей, узников концлагеря N».
- Гера! - кричу я. - Гера!
Он подходит, становится рядом. Я сбивчиво рассказываю про ночных посетителей. Он кивает, потом пожимает плечами.
- Кто знает? Может, они тут действительно живут, а может ты просто заснула и видела сон?

30 августа.
Я продолжаю думать об этом. Убитые дети и сердитые человечки. Почему? Проще всего решить, что я спала и видела кошмар. А если нет? Даже сны включают в себя фрагменты того, что происходит в жизни. Что если они там есть? Бедные дети. Уже не дети. Уже давным-давно не дети. Почему? Это не укладывается в моей голове.

5 сентября.
Мы поехали за город, провести бабье лето на даче, погулять по лесу и поискать грибы. Теперь я боюсь леса. Мне кажется, он смотрит на меня. Они смотрят. Из невысокой травы, шуршащей под ногами, выглядывают из-за стволов. Я зашла в рощу, постояла и вернулась к машине. Гера ничего не сказал, но заметил.

7 сентября.
Ходила в храм. Если ехать к нашей даче, то по дороге, на берегу реки большая деревня. А на холме, среди редких сосен небольшой храм. Деревянный, покрашенный светлой краской со скромными черными куполами. С одной стороны деревенское кладбище, с другой частное хозяйство, дом, сад, огород. По траве, между клумб бегают курицы. Батюшка с лопатой, что-то копал в саду.
Я подошла, поздоровалась. Он отставил лопату, отряхнул руки. Пригласил внутрь храма. Первые вопросы как меня зовут и крещенная ли я.
- Имя не человеческое, - качает головой. - И что не крещеная плохо.
Внутри здания прохладно, мы медленно идем к иконостасу. Краем глаза я рассматриваю порядком облупившуюся роспись на стенах. Люди с трагическими лицами несут куда-то кресты. Батюшка, отец Александр показывает на них и говорит что-то про великомучеников. Я киваю, сбивчиво рассказываю. Он слушает, чуть наклонив голову на бок. Молчит, разглядывает мое лицо. Подводит меня к иконе и дает свечку. У него на руке наколка, парашют и буквы - бывший десантник. Теперь я тоже с интересом рассматриваю его лицо. Если убрать бороду, подстричь волосы - скуластый, широко поставленные яркие глаза.
Берет мою руку в свою, поджигает свечу и ставит в подсвечник.
- Проси у Богородицы помочь тебе.
- В чем?
- В деле твоем. Ты же помочь им хочешь.
Я замираю, прислушиваюсь к себе, киваю. Да, хочу.
- Думаете получиться?
Он опять внимательно глядит в мое лицо. Мы выходим наружу, стоим на паперти, я щурюсь на яркое солнце.
- В любом деле возникают препятствия, - вдруг говорит он. - Иногда это люди или обстоятельства. Иногда они только тут, - дотрагивается пальцем до виска.
- Препятствия? - переспрашиваю я.
-Да. У Дьявола работа такая, создавать препятствия. Но их всегда можно преодолеть. Усилием и божьей помощью. Удачи!
Я не понимаю о чем он.
- Как это?
Отец Александр идет в сад. Оборачивается.
- Для себя я понял, что все разнообразие препятствий можно разделить как бы на два потока, для большинства людей, в мирное время, - на мгновение взгляд его уходит куда-то далеко. - Те, что связаны со страхом, и те, что связаны с ленью. С ленью я борюсь усилием над собой, а со страхом, молясь господу нашему, - он крестит меня рукой. - Вам пригодится и то и другое.
Я обхожу его дом, сажусь на пригорок около рощи, смотрю на купола. "Лень? Пожалуй, я понимаю, как с ней справляться. А вот страх..." - чувствую глаза, много глаз смотрящих мне в спину. Вскакиваю, иду дальше. Меня догоняет женщина, в длинной красной юбке, и полотняной рубашке. Матушка. Протягивает мне пластиковую бутылку с водой.
- Нате, у Вас нет, наверно.
Я верчу ее в руках.
- Что это?
- Вода святая. Может пригодиться, хотя вряд ли, - она вздыхает.
- Почему? - удивляюсь я.
Матушка поднимает брови.
- Вы не крещеная, да и дети-то там, наверное, были еврейские, не христианские.
Дома я отдаю бутылку Гере, рассказываю.
- Говорят дети еврейские, - чувствую, как по щекам катятся слезы.
Он гладит меня по голове.
- Мы туда можем вернуться, если ты хочешь.
Я киваю. Он продолжает.
- Но может она и права? Возможно, тебе надо еще и в синагогу сходить? Вдруг у них свои методы? - он смотрит бутылку на просвет, ставит ее на полку.

15 сентября.
Мы в городе. Лето окончательно ушло, зарядили дожди.
Ребе внимательно меня разглядывает. Потирает ладонью рукав пиджака, будто пытаясь стереть там какое-то пятно. Смотрит на темную ткань, потом проводит рукой по лбу.
- Имена у вас странные, книжные.
Я пожимаю плечами.
- А как это далеко? - спрашивает он.
- Около четырех сот километров отсюда. Меньше.
- Далеко, далеко, - качает головой. - У нас принята молитва, изкор, для поминания душ умерших.
Ребе садится за стол, достает бумагу и пишет.
- Имена их знаете?
Я отрицательно качаю головой. Он морщится, пишет дальше. Отдает мне лист.
- Сможете прочитать?
Перед моими глазами вязь мелких, незнакомых букв.
- Нет, наверное.
Он снова морщится.
- Все равно берите. А я буду помнить о них, - он показывает на ящик. - Пожертвование надо сделать, что бы души умерших возвысились.

27 сентября.
Мы опять на этом месте. День, небо затянуто облаками. Я иду по дорожке в лес, Гера с Маськой шагают рядом. У опушки Маська вырывается, бежит обратно к машине. Он боится. Гера пытается взять его на плечи, но я машу рукой.
- Не надо, я сама схожу туда.
Углубляюсь в лес, мимо бетонных столбов, это что-то вроде обелисков. Дорожка поднимается вверх, на холм, потом резко сбегает вниз, к небольшой площадке. Над ней просвет в кронах, видно небо. Среди мхов и травы каменные плиты, на них памятные надписи, даты и имена, имена, имена, имена. Я обхожу их все. Чувствуя себя неловко и глупо, брызгаю их святой водой из бутылки. Потом сажусь на мшистую кочку. Дотрагиваюсь до голубого лишайника. Он мокрый, мягкий, податливый. Достаю молитву, написанную ребе, верчу в руках, не сразу даже понимая где верх, а где низ. Вздыхаю, сворачиваю и кладу под камень. Сверху укладываю мох и шишки.
Я сижу и смотрю на небо. Должно что-то измениться? Или нет? В чем и как? Погружаю пальцы сквозь мох и опавшие листья, в землю.
- Поговорите со мной! - прислушиваюсь. Вокруг тихо, вдалеке скрипнуло дерево.
- Эй, вы тут?
Вдруг я чувствую прикосновение. Сразу ко всем своим пальцам, будто кто-то, там, в земле, схватился за них, и легонько потянул, на себя. Меня бросает в ледяной холод, будто плашмя на глыбу льда. Удар! Столкновение! По телу проходит волна ужаса, подбрасывающая меня вверх. Я бегу, бегу оттуда так быстро как могу. Через холм, вниз, к паркингу. Гера хватает меня, задыхающуюся, прижимает к себе.
- Ну, ничего, ничего, - приговаривает он. Я плачу.

Tags: полночные бдения дакини зеленой горы
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 12 comments